Повседневная жизнь русского кабака от Ивана Грозного до Бориса Ельцина Курукин И.
описание
звоните нам в будни с 9:00 до 19:00
 

Повседневная жизнь русского кабака от Ивана Грозного до Бориса Ельцина

Повседневная жизнь русского кабака от Ивана Грозного до Бориса Ельцина
Количество:
  
-
+
Цена: 310 
P
В корзину
В наличии
Артикул: 00204137
Автор: Курукин И.
Издательство: Молодая Гвардия (все книги издательства)
Место издания: Москва
ISBN: 978-5-235-02970-5
Год: 2007
Переплет: Твердый переплет
Страниц: 518

Cкачать/полистать/читать on-line
Показать ▼

Развернуть ▼

"Руси есть веселье питье, не можем без того быти" - так ответил великий киевский князь Владимир Святославич в 988 году на предложение принять ислам, запрещавший употребление крепких напитков. С тех пор эта фраза нередко служила аргументом в пользу исконности русских питейных традиций и "русского духа" с его удалью и безмерностью.
На основании средневековых летописей и актов, официальных документов и свидетельств современников, статистики, публицистики, данных прессы и литературы авторы показывают, где, как и что пили наши предки; как складывалась в России питейная традиция; какой была "питейная политика" государства и как реагировали на нее подданные - начиная с древности и до совсем недавних времен.
Книга известных московских историков обращена к самому широкому читателю, поскольку тема в той или иной степени затрагивает большую часть населения России.
Введение

"Руси есть веселье питье, не можем без того быти" - так когда-то ответил, по мнению летописца, великий киевский князь Владимир Святославич (980-1015) на предложение принять ислам, привлекавший его разрешением многоженства, но запрещавший употребление крепких напитков. С тех пор эта фраза нередко служила аргументом в пользу исконности русских питейных традиций и "русского духа" с его удалью и безмерностью.
Посещавших Россию "немцев" удивляло многое: и почти священная власть царя, и необъятные территории, населенные разными народами, и чуждый быт. С легкой руки иностранцев в Европе появилось представление о "загадочной русской душе", одним из основополагающих элементов которой считалось неумеренное потребление спиртного. Типичным для подобного рода суждений может служить свидетельство секретаря голштинского посольства в России Адама Олеария, который несколько раз в 30-е годы XVII века посещал Россию и написал интересную книгу о ее жителях. Ученый немец был любопытен и знал русский язык, поэтому смог описать подробности русской жизни - и в том числе русский кабак и набор общеупотребительных ругательств. Он верил, что Россия - наиболее пьющее государство в мире: "Порок пьянства так распространен у этого народа во всех сословиях, как у духовных, так и у светских лиц, у высоких и низких, мужчин и женщин, молодых и старых, что если видишь по улице там и сям пьяных, валяющихся в грязи, то не обращаешь на них внимания, как на явление самое обычное".
Сочинение Олеария стало своего рода штампом восприятия России просвещенным европейцем. В следующем столетии прусский король Фридрих полагал, что русский народ "тупоумен, предан пьянству, суеверию и бедствует"; а еще веком позже французский путешественник маркиз Астольф де Кюстин передавал свои впечатления почти теми же словами: "Величайшее удовольствие русских - пьянство, другими словами - забвение. Несчастные люди! Им нужно бредить, чтобы быть счастливыми".
Не менее глубокое знание русской души продемонстрировала уже в наши дни президент Латвии В. Вике-Фрейберга: "Мы не переубедим, не изменим сознание тех пожилых россиян, которые 9 мая будут класть воблу на газету, пить водку и распевать частушки, а также вспоминать, как они геройски завоевали Балтию". Госпожа президент искренне убеждена не только в существовании исконно русской традиции пить водку с воблой, но и в том, что ветераны войны главной своей заслугой считают завоевание Балтии, а не победу над фашистской Германией.
Устойчивость подобных мнений любопытна еще и потому, что европейские страны сами переживали в XVI-XVII столетиях алкогольный бум. Повальное пьянство соотечественников заставило вдохновителя Реформации Мартина Лютера признать в 1541 году: "К прискорбию, вся Германия зачумлена пьянством; мы проповедуем и кричим против него, но это не помогает... Наш немецкий дьявол - добрая бочка вина, а имя ему - пьянство". В Англии XVIII века производство джина выросло настолько, что его употребление стало национальным бедствием. Полотна Уильяма Хогарта ("Переулок джина", "Предвыборный банкет") запечатлели эту эпоху в жизни доброй старой Англии, где "пьянствовали и стар и млад, притом чем выше был сан, тем более человек пил. Без меры пили почти все члены королевской семьи, за исключением самого короля.
Считалось дурным тоном не напиться во время пиршества". Журналы помещали карикатуры на обжору и пьяницу - наследного принца, а сам глава правительства в 1783- 1806 годах Уильям Питт Младший мог заявиться навеселе на заседание парламента; газеты сообщали, что после очередного приема премьер-министр "шатался подобно его собственным законопроектам".
В самой России склонны были считать пьяницами соседей - немцев и поляков. В "землеописаниях - космографиях" XVII столетия встречается оценка "земли Германии": "Человецы ласковы, и смирны, и слабы ко пианству и к покою телесному". Неоднократно переиздававшаяся в XVIII-XIX веках "Опись качеств знатнейших европейских народов" отмечала французскую "учтивость" и английскую "набожность" и указывала, что "немец пьет много, а ест мало". Петровский дипломат и вельможа Петр Толстой, направляясь в 1697 году через польские земли в Италию, посчитал необходимым отметить "пьяную глупость поляков", которые, "когда напьютца пьяни, не тужат о том и не скорбят, хотя б и все сгибли".
Но он же высоко оценил образ жизни венецианцев: "Народ самой трезвой, никакова человека нигде отнюдь никогда пьяного не увидишь; а питей всяких, вин виноградных розных множество изрядных, также разолинов и водак анисовых, изрядных, из виноградного вина сиженых, много, только мало их употребляют". Почти так же отзывались члены русского посольства 1667-1668 годов стольник Петр Потемкин и дьяк Семен Румянцев об испанцах: "Во нравах своеобычны, высоки... неупьянчивы: хмельного питья пьют мало, а едят помалу ж. В испанской земле будучи, посланники и все посольские люди в шесть месяцев не видели пьяных людей, чтоб по улицам валялись, или, идучи по улице, напився пьяны, кричали". Московские люди XVII века были, кажется, удивлены тем, что при изобилии крепких напитков даже "подлый народ" их "гнушается" до того, что не валяется по улицам.
В немецком сочинении XVIII столетия о нравах разных народов пьянство объявляется присущим именно немецкой нации увлечением, тогда как похожему на осла "злобному московиту" оно якобы не свойственно. В то же время бытовавшая у немцев поговорка "пьян как швед" явно отдавала первенство в потреблении спиртного своим северным соседям; сами же скандинавы, в свою очередь (во всяком случае, в сочинениях XVII века), считали наибольшими пьяницами все-таки наших соплеменников.
И все же утверждавшийся стереотип "русского пьянства" имел под собой некоторые основания. "Закрытость" русского общества, необычное могущество царской власти, постоянные войны с соседними Польшей и Швецией не вызывали симпатий к России, особенно в то время, когда нараставшая отсталость страны способствовала территориальным претензиям со стороны соседей и экономической экспансии передовых европейских держав. Реализация подобных планов нередко порождала искаженный образ даже хорошо знакомой страны. Так, просвещенные англичане XIX столетия создали стереотип жителя своей "домашней колонии" - ленивого, непостоянного, драчливого и вечно пьяного ирландца. Но в это же время российский путешественник считал своим долгом отметить, что в цивилизованном Лондоне "чернь предана пьянству, в шинках жертвует трудами целой недели и, отказывая иногда себе в пище, пресыщается джином до потеряния рассудка".
Тем не менее развитая городская культура средневекового Запада и его более динамичная общественная жизнь формировали иную среду общения людей, в которой кабачок, таверна, кафе становились неотъемлемым элементом нормальной повседневной жизни свободного человека и его обыденных забот в рамках средневековых традиций потребления спиртного.
Три радости на свете мне даны, И я люблю их преданно и верно; Для счастья ше все три они нужны, Зовут их - женщина, игра, таверна, - писал на рубеже XIII-XIV веков итальянский поэт Чекко Анджольери. Таверна и кафе не были связаны - по крайней мере прямо - с государственным фискальным интересом; они становились естественными центрами притяжения сложившихся общественных групп: солдат, студентов, разбойников, купцов, бюргеров.
Так уж получилось, что государство Российское направляло и определяло образ жизни своих подданных, в том числе и в частной сфере - досуга, общения - больше, чем это удавалось соответствующим структурам в других частях Европы. Свое место в этой системе занимал и "государев кабак", предназначенный отнюдь не для непринужденного общения подданных. С другой стороны, "водка", как "медведь", "икра" и еще, пожалуй, позднейшие "КГБ" и "русская мафия", не без определенного основания стала компонентом образа России и русского национального характера в ее восприятии иностранцами да и немалым количеством соотечественников.
Иностранцев в России удивляло, пожалуй, не столько само пьянство, сколько стремление к выпивке как условию нормальных человеческих отношений. Не случайно поразился де Кюстин тому, что, "напившись, мужики становятся чувствительными и, вместо того чтобы угощать друг друга тумаками, по обычаю наших пьяниц, они плачут и целуются. Любопытная и странная нация!". Спустя 250 лет об этом же социокультурном феномене в корректной научной форме говорила респектабельная "Кембриджская энциклопедия России и Советского Союза" как о необходимой стороне процесса социализации в нашей стране.
В книге современного исследователя К Касьяновой, посвященной изучению русского национального характера, связь питейных традиций с обрядами получила обоснование с помощью конкретных исследований на массовом материале. Оказалось, что для русского этнического типа личности характерны повышенная эмоциональность и трудная "переключаемость" с одного вида деятельности на другой: современные социологические сопоставления русских и немцев показывают, что русские в два раза чаще "выходят из себя", чем их немецкие ровесники, хотя и более "отходчивы" от обид.
"Переключиться" нашим соотечественникам помогала система ритуалов. Создававшиеся и хранимые веками обряды способствовали эмоциональной разрядке, вызывали определенное настроение; строго расписанное и упорядоченное время праздников предоставляло достаточный срок, чтобы скинуть бремя забот, разгуляться в играх и плясках - а затем вернуться с помощью иных ритуалов к повседневной жизни.
"Привязывание" к праздникам пьянства - явление более позднее, ставшее результатом распада сложной структуры организации времени, которая в древние времена обеспечивала нашим предкам эмоциональное равновесие. Закрепощение крестьян, развитие рынка и товарно-денежных отношений, постепенный отток части населения в города и увеличение налогов, поборов, повинностей - все это требовало от крестьян возрастания трудовых усилий. Люди не успевали "разрядиться" в праздничные дни и стали ощущать эмоциональный дисбаланс. Те обряды, которые не освятила своим культом православная церковь - игры, хороводы, кулачные бои, зимние городки, - становились необязательными, проводились от случая к случаю и постепенно отмирали. Чем меньше оставалось праздничного времени, тем больше употреблялось водки, чтобы начать праздновать: выпивка снимала "тормозные механизмы" и высвобождала эмоции. Так пьянство само превращалось в обряд.
К этим причинам добавлялись и факторы социального порядка. На протяжении многих столетий жизнь в Российском государстве была лишена ставших привычными для Запада гарантий собственности и прав личности. Эту особенность замечали иностранцы уже начиная с XVI века. "Здесь никто не может сказать, как простые люди в Англии, если у нас что-нибудь есть, что оно - Бога и мое собственное", - писал капитан Ричард Ченслер - первый англичанин"побывавший в России в 1553-1554 годах. Абсолютная царская власть, двухсотлетнее крепостное право, внутренняя нестабильность (смуты, войны и восстания, будоражившие страну до конца XVIII столетия) - и вместе с тем необозримые пространства, куда можно было уйти за лучшей долей; сильные общинно-патриархальные традиции и социокультурные потрясения в начале XVIII и в XX веке - эти условия существования государства и общества не могли не сказаться на складывании национального характера, образа жизни и культурных традиций народа.
К тому же и ведение хозяйства в наших суровых природных условиях формировало у русского человека способность к крайнему напряжению сил. "Вместе с тем вечный дефицит времени, веками отсутствующая корреляция между качеством земледельческих работ и урожайностью не выработали в нем ярко выраженную привычку к тщательности, аккуратности в работе". Этот вывод современного историка на эмпирической основе осознавался уже 100 лет назад. "Наш работник не может, как немец, равномерно работать ежедневно в течение года - он работает порывами. Это уж внутреннее его свойство, качество, сложившееся под влиянием тех условий, при которых у нас производятся полевые работы, которые, вследствие климатических условий, должны быть произведены в очень короткий срок", - признавал в 70-х годах XIX века известный ученый и общественный деятель А. Н. Энгельгардт".
Эти особенности и традиции "патриархально-служилого" общественного устройства выработали определенный "небуржуазный" тип личности. Для нее не свойственны "умеренность и аккуратность", терпеливая, без принуждения и без страха работа с дальним прицелом, уверенность в будущем, готовность к компромиссам и договорам - все то, что характерно для более "правового" мышления западного человека. Поговорки типа "судьба - индейка, а жизнь - копейка", "либо грудь в крестах, либо голова в кустах" свидетельствуют, что умеренная середина была не слишком почетна в традиционной русской системе ценностей, среди которых нередко отсутствовали бережное отношение к деньгам, умение соотносить расход с доходом. Слабость городской культуры и неразвитость общественной жизни порождали скуку российской провинции, многократно отображенную в классической литературе и не менее живо воспроизведенную мемуаристами и бытописателями XIX века - к примеру, в следующей картине уездной жизни: "Безусловная покорность ко всем случайностям, равнодушие ко всем неудобствам, несчастьям и недостаткам в жизни есть единственная характеристика жителей г. Одоева и уезда его... При всей неразвитости и необразованности местные жители... отличаются удивительной сметливостью, выражающейся нередко в самых затруднительных, тяжелых и критических моментах жизни, необыкновенною находчивостью; но особенною деятельностью они не отличаются, а напротив того, в работах ленивы, в хозяйстве, торговле и промыслах небрежны, во всех действиях своих поступают как попало, наудачу".
Оборотной стороной терпения и покорности стал "безудерж" - тоже русская национальная черта Жестокость рабства и произвол властей порождали противоположные крайности. Регламентации службы и быта, тягостной повседневности и всеобщей несвободе русский обыватель противопоставлял не знающий меры "загул". Чины и звания здесь роли не играли, менялся лишь социальный фон такого типа поведения: дворянская гостиная, полковое собрание, ресторан, трактир или полотняный "колокол"; богач мог прокутить целое состояние столь же успешно, как мелкий чиновник или мастеровой - пропить последние гроши. Такое "питейное поведение" ориентировалось не на постоянное "вкусовое" употребление спиртного небольшими дозами во время еды, а на питье "до дна*, не заботясь о закуске и культуре застолья.
Эта традиция, достаточно давняя, отразилась еще в былинных текстах (записаны в XIX веке):
Чару пьешь, другу пить душа горит. Другу пьешь, третья с ума нейдет, - а также в юридическом памятнике - сборнике церковных правил так называемого Стоглавого собора 1551 года: "Пити по чаши или по две, или по три, сего мы ниже слышати хощем, ниже ведати меру чаш онех, но сицева мера наша есть, егда пияни".
Все эти особенности русского быта усиленно эксплуатировались "государевым кабацким делом", успешно развивавшимся от столетия к столетию. Поэтому в серии, посвященной истории повседневности прошлого и настоящего, представляется уместным очерк истории кабака - столь же привычного атрибута русской жизни, как паб для англичанина. Допетровский русский кабак появился на свет как государственное учреждение и на протяжении столетий был неразрывно связан с казенной монополией на торговлю спиртным, чем отличался от парижского кафе или итальянской таверны. Но одновременно он служил единственным в своем роде легальным местом неформального объединения людей разных сословий - остальные, мягко говоря, не приветствовались. В Новое и Новейшее время вместе с усложнением социальной структуры и процессом урбанизации этот социальный институт также менялся: он уже мог быть не только казенным, но и частным заведением; он выступал под разными названиями и предлагал выбор уровня обслуживания для различных слоев общества. Но в любом случае дешевый кабак или дорогой ресторан не только отражал, но и формировал культуру и стиль времяпрепровождения его посетителей.
Нашу книгу не стоит рассматривать ни как очередной "вклад" в дело борьбы с пьянством, ни как справочник по ассортименту и правилам употребления забористых напитков, составляющих предмет национальной гордости. Практика публичного и частного застолья неизбежно отражала пройденный обществом путь, в том числе уровень развития производства, качество жизни и культурные запросы населения, экономическую и социальную политику государства. Утверждение в обществе определенных норм и правил потребления алкоголя имеет не только медицинский и правовой аспекты, но в не меньшей мере - историко-культурный. В этом смысле наша работа отчасти продолжает замысел русского историка, этнографа и публициста И. Г. Прыжова (1827-1885), чей труд увидел свет больше ста лет назад16. Бедный чиновник и ученый по призванию, Прыжов одним из первых задумал цикл работ о "социальном быте" России, куда входил и трехтомный труд по истории кабаков, оставшийся незавершенным. Из печати вышла только одна часть книга, и та в искаженном цензурой виде; остальное большей частью было утеряно или уничтожено самим автором, окончившим свои дни в сибирской ссылке по делу одной из революционных организаций.
С точки зрения истории российских финансов "питейное дело" рассматривали ученые-экономисты танца XIX века в связи с введением государственной монополии на водку17. В советское время "кабацкая" тема оказалась актуальной только на короткое время в 20-е годы, когда появился ряд работ, вызванных развернувшимся антиалкогольным движением18. В дальнейшем внимания исследователей она уже не привлекала, поскольку не соответствовала официально утвержденному образу советского человека. Только спустя много лет на волне антиалкогольной кампании 1985 года на страницах научной печати стали вновь появляться работы историков, юристов, социологов, экономистов, посвященные разным аспектам российской питейной традиции, в том числе и осмыслению опыта прошлых попыток ее изучения и "укрощения". Отечественные питейные традиции получили некоторое освещение в трудах этнографов20 и в работах историков быта и краеведов. Уже опубликованы первые работы, авторы которых пытаются показать социальную роль спиртного в перипетиях российской истории; но они разбросаны по различным изданиям.
Другие появившиеся в последнее время книги носят в основном рекламно-потребительский характер - как изготавливать и чем закусывать; хотя и такие пособия при российской культуре застолья представляются отнюдь не лишними23. Что же касается зарубежных работ, где утверждения о водке как "белой магии русского мужика" уже сменились серьезными исследованиями, то эти публикации не всегда доступны массовому читателю.
Естественно, содержание книги определяется предметом нашего разговора с читателем. На ее страницах освещается в основном та сторона бытия народа, которая связана с потреблением спиртного. Но нам бы не хотелось, чтобы у читателя сложилось превратное впечатление, что сфера интересов русского человека лежит исключительно в этой плоскости. Мы не собираемся морализировать по поводу образа жизни пращуров и современников. Наша задача - на основании средневековых летописей и актов, официальных документов и свидетельств современников, а также статистики, публицистики, данных прессы и литературы показать, по возможности объективно, где, как и что пили наши предки; как складывалась в России питейная традиция; какой была "питейная политика" государства и как реагировали на нее подданные - начиная с древности и до совсем недавних времен.

Пожалуйста, оставьте отзыв на товар.

Что бы оставить отзыв на товар Вам необходимо войти или зарегистрироваться
Все права защищены и охраняются законом. © 2006 - 2018 CENTRMAG
џндекс.Њетрика Рейтинг@Mail.ru